То, что про себя всадник звал Песней Рун, звучало как медленный флейтовый напев, переливчатый, текучий… Здесь же негромко, но отчетливо он услышал глуховатый утробный звук, какой бывает у барабана или бубна – и он тоже вел мелодию. Безыскусную и грубоватую, но притягательную.

Рука Фольди, аргшетрон живо сообразил, это сама круглая площадка в центре, меж камней. И не рука – а ладонь! А стоячие камни – пальцы, стало быть. Татуированные сплошь.

Покрытые резьбой, эти камни несли на себе не узлы бесконечной ленты-змея, впивающегося в свой хвост и исписанного рунами, как свиток буквами – так люди Севера вычерчивали свои рунные знаки. На Пальцах Фольди – теперь Фокс называл их про себя так – резчик-татуировщик изобразил целые картины.

Вот сцена на самом крупном камне – некий герой древности (тот самый Фольди?) держит вздыбившегося над волнами штормового моря змея за шею, и занес над змеиной головою то ли молот, то ли топор, этого Йэстен не разобрал. Сам же змей был огромен – он оплел кольцами своего тела ладью, на которой герой стоял, и, казалось, вот-вот ее раздавит. Тело змея-великана было исписано рунами – не чаровными, а теми, что пользовались для простых записей – Фокс попробовал прочитать, но слова были какие-то сплошь незнакомые – может, просто слишком старый язык? Так же руки героя несли на себе по надписи – столь же непонятных. Сверху картину венчала пара драконов, сплетшихся в круговом танце-полете, а под ладьей и змеем помещалась еще одна сцена – изображение какого-то явно военного похода, где все тот же герой, выделенный размером большим, чем прочие воины, восседал на коне и вел армию. На прочих камнях тоже были рисунки – чуть проще и лаконичнее, но выполненные не менее подробно. А один даже сохранил следы красной и белой красок, чем сильно выделялся средь остальных – тоже сцена геройского деяния… и смерть героя. Понять, от чьей руки, Фокс не сумел – с его точки зрения, то был просто воин, ничем не примечательный.

К сожалению, Фокс не успел рассмотреть творение северян более подробно – гномы, как оказалось, были уже здесь и только и ждали, когда же горскунцы осмотрятся.

Раздался свист и звук сигнального рожка – густой и неожиданно басовитый.

Из-за холмов в отдалении выступили гномы – такие же оружные и доспешные, как и снеррги.

Было их с полтора десятка – против неполной дюжины пришедших с Грамбольдом.

– Примерно поровну, гляди-ка, – удивился Хакон.

– Ххе, – отозвался Олло.

Грамбольд, казалось, и ухом не повел.

Фокс со Скаем взяли с него пример – молча созерцали приближающихся.

Гномы – во всяком случае, так показалось Йэстену – явно ожидали чего-то другого от переговрощиков-снерргов. На полпути они сбили собственные ряды, смешались, словно начали перестраиваться из простой колонны по двое в порядок более воинственный, кто-то выкрикнул недружелюбный клич даже, но стоило идущему впереди гному, кряжистому, широкому и в кольчуге с искусной, узорчатой насечкой, сверкающей, как настоящее золото, развернуться, не сбавляя шага, и грозно гаркнуть что-то короткое, как те мигом вернули строй и затихли.

Этот гном, очевидно, был главным – дело даже не в богатом снаряжении, а в голосе, в интонации, с которой он командовал: если кто и сомневался, с кем придется говорить прибывшим из Скарбора, то теперь наверняка сообразил. Вождь гномов шел впереди.

– Одно гадаю, – негромко проговорил Грамбольд. – Ярл этот удалец в кольчуге с золотом, иль аж гномий конунг? Ну да что там, узнаем сейчас.

– Решительно настроены, я гляжу, – Олло незаметно переместил топорик на поясе и поудобнее оперся о щит. Поза у него была расслабленная, но Йэстен не обманывался – знал, что верткий и смешливый добряк Олло в любой момент сейчас готов вскинуть щит, заслоняя вождя, ил метнуться в бой. Даже черты лица затвердели, и из глаз прежде душевного свойского парня выглянул расчетливый, скупой на движения, злой на драку зверь. Одно слово – снеррги. Семья Волка. Йэстен достаточно пожил среди них, чтобы знать – названия кланов означают больше, чем просто красивые легенды и традиционные вышивки. И не сомневался – у Медведей и Оленей тоже все похожим образом обстоит. Разве что в опасных делах ни разу ни с кем бок о бок не был еще из гнорргов или трорргов.

Гномы покрыли половину разделявшего их с людьми расстояния, когда подгорный вожак снял шлем. По плечам гнома рассыпались волосы – густые, чуть волнистые. То ли сивые от природы – пепел с солью, да со светлым песком поровну – то ли пробитые сединою, непонятно. Когда отряд подошел ближе, так и лицо стало можно рассмотреть лучше, и заключить – а вождь-то бывалый. Гляди – нос крупный и как будто некогда сломанный, с заметной горбинкой, на щеке едва заметный шрам – скорее ожоговый, чем от клинка, глаза в узкий злой прищур, светлые и цепкие, лоб высокий, прорезан морщинами, как береговая скала – полосами разноцветных пород. Такие морщины бывают от многих дум чаще, чем от многих лет. Борода у вожака оказалась такая же, как волосы – песочно-пепельная с солью. Да в три косы заплетена, темляки золотые, с каменьями, те косы скрепляют – кажется, все-таки конунг, только венца не хватает. Хотя что там за гравировка на шлеме? Уж не венец ли изображает? Не рассмотреть – длани у гнома широкие, облапил купол шлема так, что не видно ничего.

Сам Грамбольд снял шлем тогда, когда гномы почти подошли уже меньше, чем на половину полета стрелы. Может, и зря снял – подумал было Йэстен и удивился сам себе. Он-то не видел от гномов никогда ничего дурного! Будто передалось от товарищей, а!

Фьорберговы отпрыски остановились, сделав еще дюжину шагов.

Предводитель их приветственно кивнул, приложив ладонь к груди – мощная кисть примяла косы бороды, и будь та свободно расчесана, наверняка пальцы вовсе бы утонули в густой поросли.

– Я – Карн эрнТрому, вождь народа Железной Длани, я хочу говорить с тобой, Грамбольд Эрлсон, конунг народ поверхности. Ни твои, ни мои воины не должны вострить своих ушей об первое наше слово – и если мы друг друга поймем, то скажем для всех. Подойдет?

Гном говорил на горскунском, и точно с тем же акцентом, что и Оврид, Кетильхёсс и Нев.

Грамбольд кивнул и тоже вышел вперед. Прошел две дюжины шагов, поравнялся с идущим к нему гномом. Протянул руку. Гном, замешкавшись, пожал ее – честно, открыто: пальцы вокруг запястья собеседника, а не поперек ладони сомкнув.

С обоих сторон воины жгли друг друга тяжкими взглядами, следили за малейшим вздохом или поворотом головы, не то, что движением! Хакон точно в камень превратился, издали поди казалось, что и дышать перестал – только вот Фокс-Йэстен стоял рядом и видел: дышит все-таки. Свободно, медленно, глубоко – так, как дышит дракон, готовясь ко взлету, прокачивая воздух через все тело, чтоб у мышц было много сил для первого рывка. Так же спокойно стояли и прочие – удивленный, Фокс отметил про себя – а гномы-то волнуются больше. Переминаются, озираются… сказал бы, что готовятся удирать даже. С недоверием меряют взглядами самого Фокса, Ская. Айенгу… ее особенно даже. А снеррги стоят – хоть бы что. Вот и подумай, кто тут из камня вытесан!

– Они нам до сих пор не верят, – одними губами произнес Вильманг. – Боятся. Гномы, Фьорберг их дери, боятся. Не думал, то доживу такое увидеть. Они, понимаешь ли, при всем своем коварстве, трусами-то не были никогда.

Фокс не нашелся, что ответить. Айенга подошла чуть ближе, села у ног всадника. Мысленно проговорила: «Средь них есть один маг. Он молод и неопытен, он больше всего боится тебя, Фокс. О тебе рассказали, как о друге, но он все равно в смятении. От того, что я рядом, они в смятении уже все – но, удивишься, скорее радостном»

– Ну и ну, – только и произнес Фокс. Хотел еще что-то добавить, но в этот момент вожди, о чем-то договорившись, окликнули всадника. О чем таком они там толкуют, и в самом деле слышно не было, да Фокс и не старался прислушиваться. Его ли дело, какими путями приходит мир, если все-таки приходит?